птицепение и кремоварение

Если вы хотите меня поддержать:

Я – автор на Литрес.

Я – чтец на Литрес.

Моя банка счастья.

__________

В доме деда была непринуждённость, была свобода полная. Я вдумываюсь, проверяю, конечно, свои мысли, сознаю их беззащитность перед «лицом» фигуры иронической . Но и я хочу быть правдивым перед собой до конца, поэтому повторяю – нигде больше не видел такой ясной, простой, законченной целесообразности, как в жилище деда-крестьянина, таких естественных, правдивых, добрых, в сущности, отношений между людьми там.

Я помню, что там говорили правильным, свободным, правдивым языком, сильным, точным, там жила шутка, песня по праздникам, там много, очень много работали. Собственно, вокруг работы и вращалась вся жизнь. Она начиналась рано утром и затихала поздно вечером, но она как-то не угнетала людей, не озлобляла: с ней засыпали, к ней просыпались Никто не хвастался сделанным, не оскорбляли за промах, но – учили... Никак не могу внушить себе, что всё – глупо, некультурно, а я думаю, что отсюда – от такого устройства и самочувствия в мире – очень близко к самым высоким понятиям о чести, достоинстве и прочим мерилам нравственного роста человека: неужели в том только и беда, что слов этих «честь», «достоинство» там не знали? Но там знали всё, чем жив и крепок человек и чем он – нищий: ложь есть ложь, корысть её есть корысть, праздность и суесловие...

Василий Шукшин

Ночью слышу – дождь. Думаю – не может быть, не обещали. Но, действительно, был дождь.

Не моя смена. Эх, я бы сейчас спала! Но встаю. За окном, действительно, дождь.

На улицу одеваюсь по-зимнему: лонгслив, свитер, зимняя куртка. На улице – птицы. Самое прекрасное вечной – это птицепение. Они словно не в реальности. Дождь, холод, ветер – поют.

Их заливает дождь, они заливаются.

Вчера Маша сказала: «Во время тренировки думаем только о тренировке». Сегодня на тренировке утром мне пришла мысль, что сливочный на два кило сливок можно сварить без беды в большой кастрюле.