накопилось

Сегодня наконец помыла окна впервые, наверное, за год.

И уж так на совесть, что как с утра начала, так только после обеда и закончила.

Хотя окон всего три и всё я по-современному делаю: в перчатках, со средством (со спиртом) и бумажными полотенцами. Никаких, упаси бог, тряпок и газет.

Всё равно провозилась, потому что очень уж много накопилось грязи.

Естественно, пока мыла, всё время думала. Потом заскучала. Вспомнила, что виделись на этой неделе всего раз и коротко.

Как люди обходятся без людей, с которыми хочется жить? Не воспоминаниями, не только разговорами, не проблемы решать, а посмотреть в лицо всегда, когда хочется, погладить щёку, пальцы сжать в своей руке...

И ведь ничего не могу сделать.

Как другие живут? Я мою окна. Сама себя глажу по голове.

проводы зимы

Встреча была назначена в два в кафе на проспекте. Я опоздала минуты на три (задержалась в аптеке в очереди, в которой пенсионеры подолгу рассчитывались ветхой мелочью за не обязывающие к выздоровлению лекарства), а она, наверное, была на месте давно: уже обосновалась за самым лучшим столиком и буквально дирижировала несколькими официантками, называя каждую по имени.

– Здравствуйте! Ваше место, думаю, там: вам там будет удобнее. Пальто давайте сюда... Я всё заказала. Единственное, что вы будете пить? Вино или коньяк?

Я выбрала коньяк, потому что уверена была, что вино всё равно принесут плохое.

Одна официантка налила нам воды, вторая принесла снифтеры и 150 граммов в графинчике, третья – оранжево-зелёно-красный салат из паприки, огурцов и помидоров.

– Признаться, вообще не хочу есть, – призналась я. Она меня даже не слушала.

Мы тихонько чокнулись, почти в один голос сказали за вас!, выпили и стали есть. Салат был вкусный, в коньяке я не разбираюсь.

Встреча была по делу. Планировали ее давно. Я планировала – пирожно-кофейную. Теперь, когда оказалось, что времени в запасе много (Вы закусывайте! Салат – постный, но будет ещё настоящая хорошая отбивная!), я задала ей вопрос, не имевший к делу вообще никакого отношения.

Если честно, я задала его для приличия. Думала, она ответит в двух словах и дальше я смогу рассказать о своём. Хоть кому-то рассказать, если тем, кому хочется, рассказать нет возможности.

Но она отвечала и я про себя забыла. Она, как по ступенькам, спускалась (поднималась?) по событиям всё дальше и дальше от того времени, в котором мы живём, всё больше и больше убеждая меня, что времена всегда одинаковые, а меняются трудности, с которыми людям приходится не просто сталкиваться, а именно справляться.

Знаем ли мы о том, что пережил пенсионер, который в выходной не в аптеке, а в кафе с бокалом коньяка. В платье цвета мокрого песка. В скромном золотом украшении...

В командировку уезжали на два дня. Но случалась нелётная погода и неделю сидели в густом тумане где-нибудь в Архангельске. «Сынок, поставь чайник на плиту, включи газ!» – звонила она сыну в Минск. Через десять минут перезванивала: «Сынок, выключи газ, сними чайник, завари себе чаю».

Сыну было 8 лет. Перед сном он раскладывал на столе открытые тетради. Она возвращалась ночью, проверяла домашнее задание, писала ему записочки, где все хорошо, где что надо исправить. Утром он просыпался, читал записочки – она уже снова была не дома. Но сын знал, что мама рядом – это не значит, что мама рядом стоит.

– Представьте... Когда начинала работать... Работаем и всем плохо. Всем. До единого. Это ужасно! Это ужасно! – она закрывала накрашенные глаза, опускала голову и мотала ею из стороны в сторону, как будто хотела вытряхнуть из неё не фашистские бомбёжки; не возвращение в 44-м из леса в деревню, где на месте дома осталась только печь; не комнату в общежитии на 20 человек и стипендию в 14 рублей, а именно это воспоминание. Потому что под бомбёжками выжили и радовались. Радовались, что есть печь и вокруг неё жили. Радовались, что через дорогу от общаги – парк Горького. И если кавалеры были достаточно сильны, чтобы раздвинуть прутья ограды, можно было бесплатно пробраться летом на танцы или зимой на каток, где катались под живой оркестр.

О том, что всем было плохо, когда она начинала работать, она помнить не хотела. А я представляла, не представляя, как можно после всякого такого хохотать, танцевать, любить, жалеть кого-то. Хотя я и сама такая...

Мы допили коньяк. Доели котлеты. Она накрасила губы розовой помадой, весело глядя на меня.

– Без зеркала?

– Да... Специально учились. Последний штрих перед выходом к людям.

Потом надевала шляпку перед трюмо, разглядывая себя, поворачиваясь на каблучках. И я восхищалась и даже немного завидовала её женственности.

Мы вышли на улицу и пошли к остановке, где меня ждала дочка.

Ей нужно было в другую сторону, но она пошла со мной. Хотела увидеть моего ребёнка.

Я познакомила их. И мы раскланялись. На прощание она сказала Лене:

– Ты только кушай хорошо!

уже февраль

Нельзя уйти от родного человека.

легенда индейцев племени яман

Небо было синее-синее. Собрались с Леной гулять.

Пока собирались, натянуло облака. Почему-то такие, как будто небо кто-то редкой расчёской причесал.

Невозможно было не вспомнить про великого Бога, пасущего облака...

Когда великий бог, кажется Никибуматва, что в переводе означает «пасущий облака», взялся воссоздавать картину жизни, в его дело сразу вмешался его тень-дьявол, кажется Эсчегуки, в переводе означающий «сырое имя бесследного существа». Никибуматва умел творить форму, а Эсчегуки его ревновал и ни в чём старался ему не уступать, но он не умел творить форму и очень боялся это обнаружить. Присматриваясь к тому, как творит форму Никибуматва, Эсчегуки пробовал повторить, но у него и повторить-то получалось уродливо и коряво. Тогда он начал делать вид, что смеётся над Никибуматвой и нарочно делает так уродливо, чтобы показать ему, как нелепо всё, за что только ни возьмётся великий бог. Никибуматва, будучи истинно велик, не обращал на него внимания, хотя тот ему и досаждал как только мог. Никибуматва сотворил, скажем, форму рыбы и сделал многих рыб, пока не дошёл до совершенного дельфина; Эсчегуки, подсмотрев за его работой и бездарно повторяя, к изуродованной форме прибавлял еще обломки других несовместимых существ, тоже совершенно созданных Никибуматвой, и наконец, выдохшись, получал крокодила. Великий бог создавал певчую птицу – Эсчегуки летучую мышь. Никибуматва – бабочку, Эсчегуки – грязную муху. Никибуматва успевал сделать десять прекрасных животных – Эсчегуки их всех уродовал и склеивал ядовитой слюной одного. Но, несмотря на завистливость и бездарность, и Эсчегуки многому научился, потому что втайне вовсе не насмехаться, а сравняться хотел с Никибуматвой. И вот когда великий бог сделал благородного волка, Эсчегуки старался особенно долго, но у него получился шакал. И отчаялся Эсчегуки, и разгневался Эсчегуки, и сообразил он Жуткую шутку – стал лепить существо наподобие 556 великого Никибуматвы, и получилась у него обезьяна. Все терпел великий бог, чтобы только не отвлекаться от великой работы, но этого не стерпел. Но так как он не мог вмешиваться в чужое, пусть и уродливое, творчество и так как он не мог помешать жить тому, что уже живо, он и не уничтожил крокодилов, летучих мышей и шакалов и не поправлял их, раз уж они есть, – так и обезьяну, карикатуру на себя, не стал он никак исправлять, а только брызнул на неё слезой своей досады и капелькой своего пота, на секунду отвлекшись от работы и смахнув слезу и пот усталой рукой. И обожгли обезьяну обе капли, попав ей прямо в глаза, и стало с обезьяной что-то твориться, что она сама стала меняться на глазах у ее создателя Эсчегуки, во всем стараясь подражать и походить на Никибуматву; и изменилась она, став человеком, и создали его слеза и пот великого бога, и оттого уделом человека стали любовь и труд: любовь видит форму, а труд ее создает.

Из «Человека в пейзаже» Андрея Битова

я ждала тебя, так ждала,

ты был мечтою маей

хрустальнаюууууууу...

Пела Ирина Аллегрова из плеера, который держал в руках сидевший на корточках у стены станционного здания пьяный мужчина.

Рядом стояла его женщина. Он как будто хотела присесть к мужчине, но стеснялась. Но надо было что-то делать. Стоять просто так под такую песню было нелепо. И женщина стала танцевать, поднимая и опуская плечи, делая ногами движения из твиста.

На ней была высокая чёрно-бело-серая шляпа в клетку «пье-де-пуль» и коричневые старенькие ботинки на толстой подошве, остальная одежда не запоминалась.

Всё еще танцуя, женщина вытащила из кармана губную помаду и накрасила губы. Затем перестала танцевать и осмотрелась по сторонам.

Я увидела, что она счастлива...

На противоположной платформе люди ждали электричку.

Иешуа Га-Ноцри, и астронавты в чёрной высоте, и женщина в клетчатой шляпе, и Ирина Аллегрова. Все – люди.

Мир,

в котором я живу,

не делится на части,

когда в нём есть любовь...

у стен станции пела уже Вера Брежнева.

Тоже человек.

человек, подушка, Пушкин

Суббота. Я тянусь в Минск, как в рабочий день. Рано. Холодно.

Солнце появляется, когда мы уже далеко от города. Огромное, красное, поднимается быстро, почти угрожающе. Невозможно смотреть.

Отворачиваю взгляд и вижу у дороги старый сарай. С высокой крышей без фронтонов, отчего скаты крыши изнутри (может, изнутри они по-другому называются?) беспрепятственно освещены красным светом.

Это какие-то доли секунды... Я ещё замечаю, что сарай стоит на замёрзшей земле. А дальше вдруг отчетливо вижу другое утро: в тёплом доме из дерева узкая кровать, подушка, в которой утонет голова, пододеяльник в букетиках, ещё советский, застиранный, но добротный.

Слышу: «Любимая, пошли гулять!»

Почти как у Пушкина)))

Мы выходим из дома, вокруг просто дома. Не на что смотреть, но смотреть никуда и не надо. Солнце, мягкий мороз, ни ветерка. Ни души, только мы, идём куда-то. 

Вроде, не весна...

не тупи, открывайся

Полоская бельё после стирки, я сочиняла стих...

У виски всегда вкус зимы.

У черешни – беспредельного счастья.

У розы – вкус лета.

У мимозы – праздника, с которым

Меня перестанут поздравлять скоро.

У кино – вкус попкорна.

Стих мне абсолютно не нравился, но сочинялся.

Параллельно я думала о том, что Иван Иванович очень хорошо всё продумал (не зря же у него три высших образования) и очень своевременно выложил в мышеловку большой кусок сыра. Я обожаю сыр. Сыр – мой любимый продукт питания. Но на данном этапе жизни мне его совсем не хочется...

Нет аппетита.

Ещё в школе где-то прочитала – возможности человека до конца не изучены, а значит – не ограничены. Вот только не все возможности для человека открыты. Особенно закрыты те, которые человек не признаёт.

Каждому даётся по его вере... Во что не веришь, того в твоей жизни нет и не будет. Пока не поверишь)

Потом я всё-таки вспомнила ещё кое-что: все закрытые для нас пути заканчиваются тупиками.

Я вспомнила.

to be continued

Вечер...

На улице прохладный дождь.

Дома – горячий душ, крем на лицо, час йоги...

Потом проверить почту (там ничего((((( ), повторить новые английские слова и спать...

Приснить человека, из-за которого сердце живёт отдельной жизнью.

всё идёт

Материал лёг на мой стол около месяца назад. В виде рукописи.

Пока его набирали, пока редактировали... Он был незапланированный, несрочный, работали с ним время от времени, когда время появлялось...

Чуть больше двух недель назад я его прочитала и поняла, что героев материала обязательно надо сфотографировать.

Четыре человека. Все живут в Минске. И надо же – везение – по понедельникам собираются на пару часов в одном месте. Правда, сейчас один – так сложилось – после операции, на встречи не приходит, но есть у коллег его фотография, можно переснять.

Я запланировала фотографировать их 28 апреля. Позвонила, предупредила. Но 28 апреля у фотокора нарисовалось другое, очень срочное и важное задание. Тогда я решила ехать снимать сама, но тот понедельник был не только первым, но и фактически последним рабочим днём на неделе. Из-за необходимости сдавать газету досрочно вырваться не получилось.

В запасе – до выхода того самого номера, в котором обязательно  нужно было публиковать материал, – оставался ещё один понедельник. Сегодня.

И у фотокора опять было срочное задание.

Делать было нечего, я взяла фот и поехала в условленное место.

Сфотографировала всех троих, пересняла фотографию четвёртого. А через десять минут четвёртый, потихонечку, чтобы не потревожить послеоперационные швы, и сам пришёл. Так что его я тоже сфотографировала.

После этого мне вручили металлический футляр (в нём оказалась винтажная чернильная ручка с золотым пером) и букет тюльпанов и нарциссов. Наговорили море пожеланий. Вчера был мой профессиональный праздник. Я и не помнила толком, а люди знали))

из болота

Шла за железку в магазин.

Уже на подходе заметила, как от болотца, что слева от магазина, к железнодорожным путям топает утка, а за ней дружно – утята.

Прониклась – трогательное зрелище)) И сразу подумала – куда это они идут? Постояла на крыльце, пока птицы перешли тропинку и скрылись за высокой травой, и зашла в магазин.

Минут через пять вышла и направилась – не своей дорогой, а к началу платформы. Хотелось поглядеть, где там эти утки.

Вышла на платформу, вытянула шею, сколько ни смотрела, ничего не увидела. Развернулась идти домой и ахнула)))) Утки оказались прямо передо мной. Без звуков, сосредоточенно, топали по платформе в сторону здания вокзала.

Что я сделала? Естественно, вытянула из кармана телефон и стала снимать.

От вокзала, тоже с телефонами, уже шли местные вьетнамцы. Для них это зрелище, наверное, было сродни цирковому выступлению. Они подошли, окружили, снимали на телефоны, громко делились впечатлениями.

Утка занервничала. Подошла к краю платформы и, вроде, собралась прыгать.

– Нет, нет, нет! – не выдержала я. – Иди домой!

Домом по мне было то самое болото у магазина. Я не знала, почему утка увела оттуда своих детей, и не понимала, куда она их вела. Вьетнамцы горланили что-то на своём языке, и я переживала, что они собираются обидеть птиц. Переживала, что утка всё-таки прыгнет с платформы, и что делать тогда?

– Пожалуйста, иди домой!

– Дамой, – повторил за мной вьетнамец, вряд ли понимая, что именно он говорит. Отчётливо прозвучавшее во вьетнамском гаме родное слово из уст вьетнамца придало мне сил. Чуть подгоняя утку, я переориентировала её на родное болото. А вьетнамцы пошли на очень кстати объявленную электричку на Минск.

Утка довела детей до конца платформы, свернула на тропку к болоту, а затем все дружно залезли в какой-то куст и затихарились. Утята попискивали, утка смотрела на меня через ветки одним глазом. Детский сад какой-то))))

Я постояла немного, развернулась и отправилась восвояси...

– Женщина! А где этот выводок?

Гляжу, это ко мне обращается дежурная станции. Вышла из здания.

– Пошли, надеюсь, на болото у магазина, – отвечаю и вижу (ёшкин кот!) – утки вылезли из куста и опять топают по платформе.

– Они не первые сегодня. Утром одна утка уже увела утят куда-то туда. Там, где пути на Минск поворачивают, слева водоём. Может, туда идут... Они прямо между рельсами шли. Парень молодой их проводил. Надо, чтобы и этих кто-то проводил... Мужчина! Мужчинаааа! Проведите, пожалуйста, птиц!

Мимо нас, возможно, в магазин после вчерашнего, шел в состоянии лёгкой нирваны мужчина лет шестидесяти пяти. Он остановился, ошалел, развёл руки, не вынимая их из карманов расстёгнутой телогрейки:

– Баааатюшки! А во что бы это мне их сложить? Я их занесу!

В этот момент утка, будто поняла, что её собираются куда-то складывать, спрыгнула с платформы на насыпь. Утята тут же ссыпались за ней, как горох, и все дружно пошли по щебню вдоль пути в сторону Минска.

И моментально, прямо как в кино, со стороны Минска из леса показался тепловоз. Он ехал к станции, пустой, на не очень высокой скорости. Утки чапали ему навстречу.

– Надо поезд остановить! – сказал мужчина.

Остановить? Выйти на рельсы, замахать руками? Я стояла на платформе с большим пластиковым пакетом (я ведь шла в магазин затариваться), в котором лежала (затариваться оказалось нечем) одна пачка сливочного масла, и чувствовала себя жалкой и никчёмной. Дежурная по станции убежала на станцию. Мужчина в телогрейке причитал. И утки шли по железнодорожной насыпи. И больше никого не было вокруг. Все остальные люди стояли через три пути, на другой платформе, в ожидании поезда на Минск. А тепловоз приближался.

Настолько медленно, что я поняла – ничего страшного не случится. Тепловоз подъехал. Утка, а за ней и детки, потеснились к платформе, замерли, присели... Как будто они постоянно мимо движущихся тепловозов ходят. Тепловоз остановился рядом с нами. Из него вышел железнодорожник с гаечным ключом и посмотрел на птиц без малейших эмоций, как будто он постоянно ездит мимо передвигающихся по насыпи уток.

Утка тем временем дотопала до железнодорожного перехода (настланные на пути железобетонные плиты). Забралась на него, оттуда прыгнула на шпалы, потом на рельс, и с него – на широкую насыпь между первым и вторым путями. Утятам перепрыгивать было не по силам. Они пищали отчаянно и проворно пробирались в отверстия под рельсом.

Мама терпеливо ждала пока соберутся все дети.

– Господи! Аж сердце разрывается, – сказал у меня за спиной мужчина в телогрейке. – Палажыў бы пад душу, да баюся задушу!..

Стайка была в сборе и без промедлений целеустремлённо вновь направилась в сторону Минска.

Я ещё немного посмотрела им вслед и тоже пошла в сторону своего дома. Вспомнила, как минут пять назад шумели вокруг вьетнамцы, как я боялась и безудержно хотела, чтобы утка вернулась в болото.

Оно такое маленькое и неприметное, вокруг высокий старый камыш. Утка могла спокойно прожить там свою утиную жизнь. Она, возможно, там её и прожила. Но вот детей потянула из болота на новое место. С упорством, о котором я теперь буду помнить всю жизнь.

Видео, если кому интересно, вывесила сегодня в ленте на FB

кто всё поменяет

Он шёл через железнодорожный переезд, а сбоку подъезжала электричка. Машинист сигналил (на всякий случай, потому как поезд был ещё далеко).

Все уже давно стояли на платформе, а он только шёл. Поэтому все смотрели на него одного.

Он был в светло-голубых брюках, синем пиджаке, белоснежной рубашке. Аккуратно подстрижен и причёсан. Белые наушники в ушах, в пальцах – белая сигарета.

Он шёл легко, спокойно и чётко, пружиня шаг, транслируя в мир волнами – я здесь потому, что вы сами на своей земле ничего не хотите менять. Но не менять нельзя. Не хотите менять вы, поменяет кто-то, я например...

Все думали, что он опаздывал на этот поезд, а на самом деле он единственный пришёл вовремя.

каждому свое слово

Сегодня обратила внимание, что дочкин учебник по русской литературе выглядит как новенький.

А между тем издан в 2009 году и с тех пор пользовались им трое мальчиков и одна девочка, и теперь вот Лена.

Ощущение такое, что с 2009 года учебник всего только пару раз открывали.

- Он такой чистый, потому что так много слов, что негде черкать, - говорит Лена.

И я думаю про множество слов.

За годы существования русской литературы в частности, и литературы вообще, и вообще письменности, а в целом человечества написано очень много слов. И продолжают писать. И продолжают думать...

А просто каждый живой человек ищет свою правду. И чужие мысли, и чужая правда ему только в помощь, но никак не повод для успокоения, не право на освобождение от личных поисков.

***

К слову, по русской литературе в пятом классе сейчас проходят "Снежную королеву" Андерсена.

du bist etwas ganz besonderes

Переживала, что просплю. А проснулась ровно за десять минут до того, как надо было вставать.

Встала, подошла к окну. Батарея была горячая, как утюг. Значит – холодно.

Опять мороз. И опять вождение в семь.

Автобус привезет меня в Минск сильно заранее. Но на следующем я бы опоздала, поэтому минут 15 буду греться в метро)

Есть не хочется вообще. Просто заварила черный чай в своей любимой чашке, добавила желтый лимон и оранжевый мед.

Чашку я купила (да чего там, задаром взяла) на развале в Берлине. С тех пор прошел год. И сегодня я знаю, про кого она) Здорово, что ты есть!

Здорово, что есть все мы.

Всем – особенного дня)