легкости перевода

Я приехал в Берлин, чтобы спиться насмерть. Но я влюбился...

Berlin. I love you!

Днём я впервые в жизни ехала на велосипеде по Херманнштрассе. Это – Нойкёльн, турецкий район Берлина, берлинская Анкара.

Проехала почти всю улицу. Мне надо было свернуть с неё почти в самом её начале, но я проворонила поворот, что было не мудрено.

Пыльно, шумно, жарко, окна и двери нараспашку, оттуда – шум, дым, жаркие запахи мяса, трав и теста, музыка гремит – так же громко и почти такая же, как на базаре в Фергане.

Велосипедной дорожки на Херманнштрассе по большей части нет. По правилам в этом случае ехать следует по краю проезжей части. Можно и по тротуару, но по тротуару не проехать: там столпотворения, столики, стулики и зонтики кафе вперемежку с ящиками, коробками и какими-то конструкциями.

Крайний ряд улицы, естественно, весь запаркованный. Поэтому велосипедисты (и я, и я) едут с правой стороны второго ряда. А в нём, естественно, то периодически остановится машина социальной службы, то доставка чего-нибудь, то даже кто-нибудь опять же припаркуется, потому что на крыши парковаться пока не научились. Тогда мне надо препятствие объезжать, я подаю сигнал левой рукой и машины из третьего ряда уступают место.

Огромные суровые мужики мне уступают – под ярким солнцем, под гремящую музыку и запахи еды, специй и благовоний. В общем, адреналина – через край, но дофамина тоже, потому что музыка бодрит, а водители предупредительные, не нервничают и не сигналят. Едешь на велосипеде, но как на машине. (На Херманнштрассе мне впервые в жизни довелось на велике даже в пробках постоять.)

И вдруг в шум врывается пронзительная песня. Поёт, почти кричит, турок. Он стоит впереди у перекрёстка, на тротуаре, седой и с лысиной, невысокенький, щуплый, в светлом пиджачке. Руки разведены в стороны (на левой болтается пакет), и он потрясает ими, как если бы кого-то о чём-то вопрошал. Может, он и вопрошает в песне, я не понимаю.

Нам загорается красный, я останавливаюсь. Турок, не переставая петь и потрясать, переходит улицу.

Он идёт мимо ждущих нас, на наших глазах. Ему – всё внимание. Кто-то смеётся, кто-то аплодирует.

Рядом со мной останавливает свой велик вьетнамец. Он тоже смотрит вслед певцу, потом оборачивается ко мне и, едва не подмигивая (то есть ведёт себя ну никак не как вьетнамец, которые в Берлине, как везде, крошечные и полностью в своих делах и заботах), говорит: Türkei! Wahr?

Дословно: «Турция! Правда?» Но я чувствую, что на самом деле он думает: «Ну, турок даёт дрозда! Скажи?»

_____________

Если вы хотите меня поддержать – слушайте мои книги.

Это другая улица Нойкёльна – Карла Маркса

приключение с шакотисом

Только-только разместилась, а тут женщина шла мимо, остановилась у моего кресла, посмотрела в окно и сказала:

– Каршта!

– ?

– Каршта!

– Я не понимаю.

– А, не понимаете... Я говорю – жара.

– Теперь понимаю. А как по-литовски, ещё раз скажите... – и сама не знаю, почему я решила, что женщина говорила по-литовски...

– Каршта, – сказала она.

– Каршта, – я повторила

– А вы чего сразу есть? Проголодались?

Я ела шестизлачный багет из «Бриошь», губы у меня были во французской муке...

– Да, в городе из-за жары есть не хотелось, а теперь вот очень хочется.

– Ничего, ешьте. Сейчас поедем, через час будем в Каунасе, там тоже можно будет купить перекусить. И кофе...

– Я знаю. Я этим автобусом часто езжу.

Но в Каунасе кофе купить не вышло. Мы приехали на новый (временный) вокзал, и если кофе там и продают, то я не знаю, где именно.

Я просто ходила около автобуса. Было градусов 40. Даже если было и 35, воспринимались они как 40.

Среди новых наших пассажиров заметился молодой человек. На его шее висел фотоаппарат, на согнутой левой руке лежал большой открытый ноут, при этом той же левой он тянул внушительную дорожную сумку на колёсиках, в правой руке нёс пластиковый прозрачный пакет, полный персиков, и в пальцах правой руки держал упаковку с шакотисом и двухлитровый спрайт.

Невозможно было не обратить на него внимание, и тем не менее на него никто внимания не обращал. Как будто на каунасском временном автовокзале такие пассажиры – явление постоянное.

Ноут парень открыл, чтобы показать водителю свой билет, без этого в багаж не принимают сумку. Когда наконец сумку у него забрали, парень вспомнил что в ней зарядное. Сумку вытянули обратно под солнце и парень умудрился зарядное из неё вытащить, ничего не выпуская из рук. Но тут порвалась ручка у пакета с персиками. И я не выдержала, подошла и сказала: «Я помогу». И забрала у него спрайт и персики.

Парень посмотрел на меня без удивления и без благодарности. Я спросила: «Какое у вас место?», чтобы, пока он возится, занести его вещи. Оказалось, по-русски он не понимает вообще. Пришлось его подождать и мы пошли в автобус вместе.

Вдруг он сказал: «Вы говорите по-польски, по-английски?» Я поняла вопрос, но не поняла, на каком языке он был задан. Жара))) Ответила: «Дойч». Он помотал головой отрицательно.

В Simple порядок такой: пока один водитель складывает сумки в багажное отделение, второй регистрирует пассажиров, ему нужно показывать паспорт. Но второго водителя на месте не было. Он ушёл в салон разбираться с пассажиром-китайцем, потерявшимся, куда ему садиться.

Парень с шакотисом беспрепятственно вошел в салон и потопал за мной. И мы сразу почти попали в пробку, возникшую из-за водителя, стоявшего в проходе из-за потерявшего место пассажира-китайца.

Я с чужими персиками и спрайтом оказалась рядом с мальчиком в круглых очках. Мальчик сидел-сидел, потом сдвинул над очками брови, откинулся на спинку своего кресла, напрягся и, выждав так ещё секунд пять, отчеканил вдруг:

– Мы сидим на своих местах. Это наши места.

– Я и не претендую, – сказала я, а бабушка мальчика смеялась.

Водитель наконец разрулил проблему, направился к себе и тут же сам попал в пробку, возникшую из-за нас. Парень с ноутом поворачивал к нему монитор и водитель смотрел туда, а оттуда – в свой список.

– Скажите мне, пожалуйста, какое у него место, – попросила я водителя.

– 51.

Протиснулась как-то и прошла в конец салона. Там на 52-м месте сидела симпатичная девушка. Я положила фрукты и бутылку на пустое сиденье рядом с ней, а она сразу же стала просить:

– Не хотели бы вы пересесть...

– Тот, кто вам нужен, сейчас придёт, – я её перебила.

А он, оказывается, уже пришёл, стоял за моей спиной.

– Простите, не могли бы вы пересесть... – девушка спрашивала парня, а он, никак на неё не реагируя, как если бы был глухой, пытался через спинку чужого сиденья ноут пристроить на своё место. Тогда девушка посмотрела на меня, будто я – поводырь:

– Он не понимает по-русски?

– Он, наверное, по-польски понимает, – предположила я, и девушка тут же заговорила с парнем по-польски.

Парень наконец начал слушать и наконец сказал что-то по-английски.

Тогда девушка тоже заговорила по-английски. А парень ответил: «Йе! Файн!» Все расселись, и я смогла вернуться на свое место.

В этот раз вообще как-то по-семейному ехали. Я даже, когда йогурт ела, не стеснялась облизывать крышку.

Ташкент устроили...

Вместо «очень жарко» в нашей семье вероятнее всего скажут «Ташкент».

***

С хорошим человеком сегодня отвлекалась от работы в скайпе.

Болтали про жару. И я не могла не вспомнить детство, и юность, и Среднюю Азию.

В Хайдаркане даже самым жарким летом по ночам было по-настоящему холодно. Почти как в Минске сейчас (я пока – час назад – шла от остановки автобуса до дома реально замерзла).

А вот в Ташкенте летней ночью было, наверное, даже жарче, чем днем.

Знакомые места – массив Юнусабад. Фото с taschkent.avizinfo.uz

Ташкент был нашей точкой перелома в отпусках. Мы всегда летели на самолете до Ташкента (из Ферганы). Потом в Ташкенте гуляли...

Уже в советском Ташкенте были популярны домашние ресторанчики. Их никак не афишировали и не рекламировали. Информация распространялась из проверенных уст в проверенные уши) Владеющие информацией могли попасть в настоящий двор настоящего узбека; посидеть на настоящем топчане, выстланном ковром и усыпанном маленькими подушками, и поесть настоящего плова, настоящего шашлыка и настоящих помидоров) Я и сейчас помню, как мы шли по узеньким грунтовым улочкам среди высоких мазаных заборов; стучали в массивные ворота; усаживались, по-турецки сложив ноги, за невысокий стол. И помню топчаны (даже больше, чем плов и шашлык). Человечество пока не открыло места уютнее среднеазиатского топчана)

... а ночью летели из Ташкента дальше.

Иногда в Ташкенте приходилось ночевать и это была пытка.

Сколь сильной ни была усталость, я обязательно просыпалась. Шла в ванную, мочила простыню холодной водой, заворачивалась в нее полностью, ложилась на диван и только тогда засыпала снова.

И снова просыпалась, когда простыня высыхала.

В это слабо верится (я очень люблю жару и очень не люблю холод и холодную воду), но тем не менее спать в Ташкенте у меня получалось только таким образом.

***

Сейчас бы я с удовольствием телепортировалась в Ташкент (добираться на транспорте долго) и, наверное, даже заночевала бы там. И, наверное, даже бы не проснулась среди ночи. Потому что ооооочень устала)