мужской день

Утром сегодня в электричке села напротив мужчины, которого часто вижу, он, видимо, на работу ездит откуда-то, что дальше Колодищей. В электричке он смотрится странно, ему больше машина служебная подходит  – представительно одет и в годах. Иногда он ездит, предположу, с коллегой, и они говорят о людях, которых я знаю, но не лично. Я слушаю, что говорят, и мне удивительно, что моё мнение об этих людях (сложившееся из отрывков услышанного и увиденного) – верное. В смысле, оно совпадает с мнением мужчин, которые этих людей знают.

Сегодня представительный мужчина ехал один. Потом к нам (к нему получается) подсела женщина (я так поняла – они односельчане, или одногорожане), они обменялись любезностями и она стала рассказывать, что поменяла работу.

А потом в вагон зашёл какой-то человек и начал жалиться, что болен, инвалид и дайте денег. Я сидела к этому человеку спиной, а представительный мужчина – лицом. И вот он своей собеседнице сообщает: «Умеет же он так ногу выворачивать. А на самом деле абсолютно здоровый. Я его знаю».

Меня, естественно, просто распёрло любопытство, как же там инвалид выворачивает ногу. Но я сдерживалась, потому что мы уже подъезжали к станции. Ещё каких-то парочка секунд, и я могла с полным правом засобираться на выход и посмотреть заодно инвалида.

Так вот ступня его правой ноги была завёрнута внутрь и назад, если представить, что ступня – стрелка компаса, пальцы указывали на зюйд-вест. Инвалид на правую ногу старался не опираться, он её подволакивал. Инвалида этого я в поезде никогда раньше не видела. Люди давали ему деньги охотно.

Поезд остановился, я вышла, инвалид вышел сразу следом за мной. Вслед ему кто-то сказал недовольно: «Иди работай!» Он огрызнулся, несколько шагов ещё прошёл со своей завёрнутостью, а потом ногу вывернул и пошёл, как все, только все – через переход на работу, а он – через пути в магазин.

А когда я уже подходила к редакции, навстречу мне шёл мужчина, седой, с густыми седыми усищами, в очках по-чеховски, а одет, будто в садовом товариществе выскочил в автолавку за хлебом. Он нёс в руках огромную необрамлённую картину, изображающую лежащего на боку сладко спящего смуглого младенца. Учитывая, что ветрище, и грязь, и ещё какой-то снег вдруг насыпал, от чего ещё грязнее, этот огромный голый младенец на ветру родил у меня, конечно, ассоциации с «Солярисом». Нигде больше лучше не написано про любовь к человеку, когда любишь не человека.

самое ужасное, что есть в Беларуси

Это погода.

Я плакала от неё до третьего курса, то есть два года, как начала жить здесь, а потом перестала плакать, но всё равно не привыкла.

Чаще всего здесь осень, даже зимой или летом. И зимой, и летом, если ветер, ничто не помогает и не поможет ничего.

Татьяна Толстая в «Чужих снах» пишет про ветер питерский. Мне казалось – про ноябрьский, но сейчас перечитала – нет, она писала про мартовский. «... лёд на реках уже не крепок, не выдержит и собаки, весь покрыт полыньями, проталинами, синяками, но дует с него чем-то таким страшным, что обдирает лицо докрасна за шестьдесят секунд, руки – за десять».

Этому питерскому ветру далеко до белорусского, мятущегося не в тесноте среди крепких каменных зданий, а на свободном пространстве с берёзами и соснами, лугами и полями, где реки не цвета ртути, а голубые, спокойные и мелкие. Белорусский ветер не сдирает кожу, но забирается под неё и от этого ещё хуже.

Я не люблю белорусскую погоду, нет, я ненавижу белорусскую погоду. Но сегодня, когда ждала электричку я вдруг одно мгновение её любила. За воздух набрякший, за влажность, будто готовую вот-вот разродиться, заставить что-то твёрдое в тебе растаять и вылиться через глаза, а ты при этом не будешь бояться, как перед большой грозой, когда понимаешь, что вот-вот бабахнет, но тебе недалеко до крыши.

Скоро весна, но снег не сдаётся, он всё ещё падает с крыш

Вообще, я хотела написать совсем не об этом, но написалось об этом. А вообще обещаю: всё, всё, я вернулась, я буду писать каждый день.

До завтра.

_____________

Если вы хотите меня поддержать – слушайте мои книги.

два с половиной часа, две с половиной недели

Слушать не хотелось совсем, но таксист попался разговорчивый. Начал рассказывать зачем-то, что после техникума работал на строительстве дорог, а в таксисты ушёл, когда стали мало платить.

– А где именно работали? – спросила я, хоть и не хотелось совсем слушать (ну, воспитанная я)))).

– Да вы не знаете всё равно, я не из Минска...

– Так где всё-таки?

Он назвал. Я заулыбалась)))

– Город Рогачев, генеральный директор Татьяна Викторовна Балакирева, замгенерального Василий Иванович Мехведь...

– А инженера, инженера главного знаете?

Я не знала, но ему это было уже не важно. Он уже зачислил меня в ряды тех, кто в теме, и слушать пришлось до самого дома.

Говорил о качестве укладки асфальтобетона (всё-таки строительство дорог его не отпустило)... Даже нарочно не придумала бы я темы, более подходящей для возвращения на землю)))))

Но не вернулась))))

Помнила балкон, на который так и не вышла. Помнила, как замёрзли ноги, пока кормила сушёными яблоками худющего селезня. Тёплый кофе с молоком. Нежный творог пирога. Сквозняк от окна. Божьих коровок в посудной лавке, мужчину в кафе и ребёнка в храме.

И чудо в соборе, от которого ни мурашек по коже, и ни ахать не надо было, ни плакать, потому что всё и сразу, оказавшись на своих местах, успокоило мою душу.

Абсолютное чудо.

От укладки асфальтобетона в Гомельской области до катка в Центральном парке Нью-Йорка – шестнадцать лет, тридцать пять километров, два с половиной часа, две с половиной недели...

Я всегда на земле, но на землю никогда не вернусь.

Убираю на полку свитер, собравший запахи. Мой, улиц, ресторанчиков и кофеен.

осень...

Уже не та, что пора урожай собирать, а та, что пора умирать.

Темнеет рано и резко. И ветер ледяной беспрепятственно добирается до костей. И у листьев кончились силы кружиться, но и нет возможности улечься наконец, потому перебегают по замёрзшей земле, как пауки.

Электричку ждут единицы. Все нормальные – давно дома.

Умирают, чтобы снова родиться...

с утра штормило

Поднимаясь по лестнице наземного железнодорожного перехода, я не могла не останавливаться, чтобы сфотографировать, как ветер шевелит мою юбку. Красиво)))

Опять нарядилась в надежде попасть на хоккей. Но где ж вы найдёте лишний билетик на такой матч?

Вечером иду по платформе ж/д станции.

Мимо – двое солидных мужчин, один с женой.

Первого вдруг осеняет:

– Сегодня же...

– Да, – тут же отвечает второй. – Уже играют. Проигрывают уже. Два–ноль.

А у меня в руках – сумка новая дорожная. Купила ребёнку, пользуясь тем, что в гуме на выходных 20-процентная скидка на промышленные товары.

А в небе – гррррррррром!

Мысленно прошу: «Две минуты ещё! Дайте мне добежать до дома».

И только зашла – хлынул дождь.

И на тутбай зашла едва – пять–два.

Проигрывают говорите? Нифигаааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа!

Куда подевалась моя усталость?

три сегодня

Раз. Обещали метель и сильный ветер. С утра мело. Я даже переживала, как ребенок доберется до школы.

И вот вечером - сказочная погода!

Два. Пришли деньги за коньки. Себе купила новые - 38 размера. Бывшие, 39-го, продала через kufar.by (минут за 20; Сашка говорит, потому что дёшево очень). Отправила в понедельник наложенным платежом в Борисов. Какой-то взрослый мужчина купил. Сказал, что хочет свою жену научить кататься на коньках)

У людей такая любовь) А мы доживём до зарплаты)  

Три. Ленуся упала на физкультуре. Ударила плечо, жалуется, что болит шея.

- Где болит и как? - спрашиваю.

Она отвечает:

- Не могу даже загрустить нормально.

Это значит, что шею не может в грусти к плечу опустить.

Это значит, что грустить и не надо)

Такая любовь)

осень

Сегодня потратила кучу времени на то, чтобы сфотографировать падающий лист. Ветер стоял такой сильный, и деревья такие красивые, и листья - везде, и так много, летят, как птицы, а после ветер несет их по асфальту и, если чуть-чуть отвлечься от ситуации, кажется, что бегут по тротуару большие золотые пауки. Даже не по себе.

А лист сфотографировать не получилось. :-( Зато насмотрелась.

Осень сейчас стоит красивая. Невозможно не любить такую осень.